Демонология в иконах раскольников и рэпе Раскольникова

07.01.2014 20:17

Писатель Владимир Сорокин говорит о всеобщей тоске по средневековью, театральный режиссер Константин Богомолов заявляет о принципиальном значении радикальных идей для растормошения скучающего зрителя, но мне кажется, рэпперы ничем не хуже и тоже имеют право голоса в принцпиально важном вопросе о конце света, который находится, как сказал выдающийся философ современности Александр Дугин, внутри каждого из нас.

В парадигмально инаковом для нас XVII веке на территории Российской Федерации находилось Московское царство. Каждый человек в этом государстве являлся верующим, и потому религия играла фундаментальную, системообразующую роль в жизни людей. Она была всем: распорядком дня, социальной сетью, источником культуры, безальтернативной возможностью эскапизма. Поэтому церковная схизма, произошедшая в середине XVII века, имела огромное значение как для Московского царства, так и для дальнейшей национальной истории. 

В результате реформы патриарха Никона народ разделился на никонианцев (большинство), принявших изменения в обрядовой традиции, и старообрядцев, отказавшихся им следовать. Старообрядцев долгое время преследовали и казнили. Сами старообрядцы (раскольники) считали, что с переходом на греческий канон богослужения Московское царство превратилось в царство Антихриста и погрузилась во тьму Ада. Они ощущали себя последними праведниками, которые на пороге Страшного Суда обороняют крепость истинного православия, осажденную силами тьмы. Отсюда проистекает иконографическая традиция раскольников, представляющая собой визуальную демонологию. 

Иконописцы-старообрядцы в своих работах осуществляли акцент на мрачных, леденящих образах ада, демонов и загробных мытарств человеческой души. С фанатичной изобретательностью Босха изображая демонов, подробно прописывая изощренные пытки, старообрядцы пытались обратить внимание людей на то, что они пребывают в царстве Антихриста, и что ждет их душу, если они не обратятся к истинной вере. Ну, а вернее, раскольники метафорически изображали вещи, по их мнению происходящие с душами людей здесь и сейчас. Можно только догадываться, как эти изображения, до сих пор вызывающие некоторый дискомфорт, влияли на современников. Лишенные визуального совершенства лучших мастеров «ангелологических» икон, работы раскольников, как и их вера, находились вне церковного мейнстрима, неся в себе с виду иронический и маргинальный, но на деле прямой и тотальный приговор дряхлеющему миру. Сила их икон была подкреплена суровыми условиями существования, обусловленными преследованием со стороны государства. Если XV век были временем расцвета «большого стиля» великорусской иконописи (с кульминацией в творчестве Андрея Рублева), то последующее время было отмечено упадком и повторением прошлого, а реальное биение творческого пульса проступало в деструктивном по форме течении визуальной демонологии. 

Смерть большой идеи всегда сопровождает толпа завороженных, которые будучи не в силах осознать безвозвратную гибель энергетического центра, пытаются его заменить на другой, сходный по природе. Задача утопическая и вытекающая из жалкой беспомощности людей перед лицом безжалостного рока.  Дабы освободить общество от решения невыполнимой и глупой задачи, сводящейся к самообману, и расчистить место для новой Идеи, приходят шуты, скоморохи, постмодернисты, разрушая своей иронией и хаотичной комбинаторикой разнородных мотивов саму материю мертвого мира. Шут при помощи острого скальпеля иронии разрезает трупы вещей (симулякры) на маленькие, разноцветные лоскутки, как битмейкер режет сонаты на сэмлпы. Шут ткет себе платье из мертвечины, танцуя в нем перед мертвыми и при этом будучи единственным из живых.  Таким образом он лишает завороженных подражателей того, что у них осталось — вещей. Вернее, призраков вещей, которыми те оперируют. Помещая предметы в противоречивые контексты и таким образом десемантизируя все «серьезное», «святое» шут, скоморох, постмодернист, рушит материю мира. Раскольники прекрасно понимали, что после реформы Никона, изменившей лишь форму церковного служения, в скором времени неизбежно изменится и содержание. Изменение формы стало смертью всего — поэтому в изображении светлых образов архангелов, апостолов, Богоматери, Христа более не было смысла. Они сосредоточились на разрушении. 

Вопрос о том, почему рэппер Расольников взял себе именно такой псевдоним, не особенно существенен, как мне кажется. И более того, не является важным и его рациональное понимание постмодернизма — определяющим является то, что это понимание есть на чувственном уровне. Тексты песен Раскольникова и звучание, к которому он стремится, это своего рода аудиальная демонология нашего времени. Изначально базируя свои тексты на принципе смешения всего самого радикального и низшего (телесного), что есть в современной культуре (тяжелая наркомания, тяжелая атлетика, религиозный фундаментизм, нацизм, эстетика бандитизма 90-х, сексуальные извращения, сатанизм), Раскольников выработал свой особый художественный мир, в рамках которого он может делать гораздо более правдивые и реальные высказывания, чем абсолютное большинство рэпперов, играющих по правилам жанра, и тем самым превращающих каждую свою строчку в скучную карикатуру на жизнь.

 

Локальный успех Раскола — революция криминального рэпа, который впервые со времен первого альбома Кровостока стало действительно неуютно слушать. Здесь важно отметить, что музыка Раскольникова существует в неразрывной связи с его образом, комментировать который лишний раз не требуется.

   

Кстати, другой рэп-феномен, Bones, действует в этом отношении сходным образом. И Bones, и Раскольников выстраивают вокруг себя некоторую легенду, мир, который выходит за пределы треков и просачивается в реальность. Изображение Раскольникова напрямую ассоцируется с лирическим героем его текстов, реальность, окружающая его на фотографиях, воспринимается как реальность из его треков. Из всех наших рэпперов, я думаю, только Гуф и Оксимирон сохранили это необходимое качество, то самое true, в которое хочется верить безотрывно и безостановочно: на фото, в треках, на концертах, при личном общении.

На первый взгляд может показаться, что Раскольников записывает примитивный поток сознания на говеный домашний микрофон и этим исчерпывается описание его творчества. Однако подобная отточенность образов, их притертость друг к другу, звучание — все это требует серьезного владения ритмом, голосом, смыслами. 

 

В этом особенность Раскола — воспринимая его изначально максимально поверхносто ты в конечном итоге осознаешь всю «несерьезную» серьезность его слов. Ему веришь, потому что он не рычит, не брызжет слюной и не взывает к твоей совести, как Лёд9. Я не понимаю, как такой откровенно скучный и показной постмодерн, типа Лёд9, может кого-то напугать. Вот когда ты смотришь в безмятежное лицо шута, который что-то иронически бормочет себе под нос, и вдруг понимаешь: этот шут — ты, только он, в отличие от тебя, уже все понял, вот это страшно. «Кто понял жизнь работу бросил». Подчеркиваю, речь не о реальном человеке, который физически записывает треки под псевднонимом. Речь о той сущности, которая существует внутри треков. И которая настолько убедительна, что выходит за их пределы. 

Против чего протест и во имя чего разрушение?«Эпоха глобального похуизма мешает вырасти ребенку мужчиной». Да, с одной стороны Раскольников рушит. С другой стороны, он заряжает в один шприц все оставшиеся энергетически активные ампулы, и впрыскивает в теплую, дряблую, одомашненную жопу слушателя, которому Отцы завещали быть, но он лишь существует. Проблема, однако, в том, что от большинства не осталось ни одного сантиметра живых органов, которые могли бы принять спасительный яда укол.