Пусть мусора мотают мой срок

Генеалогия тюремного рэпа.

Danya, 9 Shevat 5778

«Как известно, любой мужчина в России рассматривает каждое свое действие через призму того, как к этому отнесутся в тюрьме».

Недавно из тюрьмы освободился Сергей Семенов, осужденный за изнасилование в рамках скандального дела Дианы Шурыгиной. С выходом экс-обвиняемого на свободу, начался новый виток освещения этой истории на ТВ. Мнения общественности разделились: кто-то считает Семенова насильником, но большинство россиян оправдывают молодого парня, видя в нем жертву, мягко говоря, легкомысленной девушки, жадной до славы. Человек, подписанный «общественным деятелем», некто Павел Пятницкий, резюмирует в передаче Малахова следующее: «В армии и НА ЗОНЕ лучше любого адвоката и психолога ВСКРЫВАЮТ людей. И если бы он был МРАЗЬЮ и действительно был бы виноват, его бы там ЗАГНОБИЛИ, потому что педофилов и насильников там ГНОБЯТ».

На мой взгляд, вся эта ситуация — некий общественный деятель, говорящий подобными словами в прямом эфире рейтинговой передачи на федеральном ТВ — хорошо отражает не только дух времени, но и определенный элемент нашего коллективного сознания на довольно большом историческом промежутке. Симптоматично, что столь насыщенная тюремной лексикой фраза, высказанная в такой блатной интонации, вышла из уст зампреда ОНК Пятницкого, которому по должности положено следить за соблюдением прав человека в местах принудительного содержания. Если даже чиновники, которые должны служить органом внешнего контроля тюремной системы, «базарят по фене», что говорить об остальных? Наше общество пронизано тюрьмой сверху до низу — от простых работяг, не понаслышке знакомых с зоной, до Президента, с холодной усмешкой разъясняющего свою политическую волю языком блатных жаргонизмов.

Забавно, этот текст задумывался как обзор тюремного рэпа. Но проследив его генеалогию становится ясно, что разбор лирики Трутня, Ветла Удалых или Каспийского груза будет лишним. Специфика тюремного рэпа по сути сводится к списку его источников. Ими мы и займемся, а песни современных авторов послужат вместо иллюстраций.

Тюремные песни в России актуальны даже для тех, кто никогда не сидел, потому что тюрьма — в нашей генетической памяти. Тюрьма для русского, почти как гетто для еврея, осталась в народном характере незарастающей стигмой. Тюрьма для русского — метафора России. Тюрьма — это дом, это Родина, это мир, это Вселенная. Есть люди, которые проводят там большую часть своей жизни. На свободе им нелегко — их тянет обратно, в лоно зоны, будто Сталкера из одноименного фильма. Но тюрьма — это не место, а метафизическая ситуация. Может быть отсюда тяга русского человека к сильной руке, которая направляет, предписывает и карает? Может быть, нам всем легче существовать в жестких, строго вертикальных и четких иерархиях тюремного социума?

Это сложно представить, но буквально у каждого из нас есть родственники, которые при Союзе были связаны с тюрьмой и лагерем: по ту или другую сторону решетки. Сегодня количество зэков, в том числе и политических, уменьшилось в сравнении с советскими временами, но тюремный дискурс отражается в культуре российского обывателя и поныне. «Беспредел», «блатной», «зашквар», «петух», «шконка», «мусор», «зона», «спросить по понятиям» — такие выражения нередко проскакивают не только в ироничном интернет-контексте, но и в повседневной речи обычных людей. Даже саму тюрьму русские с благоговением и чуть ли не с нежностью по-свойски зовут «зоной».

Но связь с тюрьмой и преступлением заложена в нашем культурном коде еще глубже. И тут придется вспомнить Пушкина. Знаменитые строки, написанные в 1822 году:

Сижу за решеткой в темнице сырой.

Вскормлённый в неволе орел молодой

Стихотворение «Узник» стало одним из самых народных в творчестве классика, его перекладывали на романсы, а в дальнейшем измененный текст «Узника» послужил основой для блатных песен. Через 2 года после восстания на Сенатской площади, близкий к декабристам Пушкин пишет «Во глубине сибирских руд…»:

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

Но если поэзия Пушкина рисует возвышенный образ «узника», борца за справедливость, страдающего за решеткой во имя идеала, то не совсем такова его проза. Здесь писатель делает вклад в гуманистическое изображение преступников иного рода — грабителей и убийц. В историческом романе «Капитанская дочка» читатель впервые со столь близкого расстояния видит великого русского разбойника, предводителя крестьянского восстания — Емельяна Пугачева. Причем для изображения Пугачева писатель использует вполне гуманистическую оптику — лидер крестьянского бунта наделен человеческими чертами, где-то мы ему даже симпатизируем, забывая о жестокости и беспринципности этого душегуба. Народная трактовка образа Пугачева в наше время отразилась в песне «Тулупчик заячий» группы «Любэ», в которой есть образ того самого пушкинского Пугачева: «Вас за то, что Россию обидели — Емельян Пугачев не простит». Грозный разбойник и убийца предстает в роли народного мстителя, безжалостного судьи, жесткой рукой восстанавливающего справедливость.

Незаконченный «Дубровский», опубликованный после смерти писателя в 1841 году, стал первым в своем роде образцом русского разбойничьего романа. Главный герой — сын обнищавшего, но гордого дворянина — подобно Робин Гуду собирает банду разбойников и грабит богатых в отместку за несправедливость.

Даже если Пушкин не был первым в деле изображения русских разбойников и романтизации русской революции, его вклад стал решающим. Декабристы и Емельян Пугачев с Дубровским связаны между собой в рамках творчества парадигмального русского писателя. Идеалы справедливости декабристов и романтика революционной борьбы, таким образом, не могли отчасти не передаться разбойникам художественного мира Пушкина, а значит — и преступникам всей последующей русской литературы. Преступник в русской литературе больше чем преступник — это человек, бросающий вызов обществу во имя высшей справедливости, и именно так на него смотрит народ. Этот концепт был переосмыслен в творчестве Достоевского («Преступление и наказание», «Братья Карамазовы») — только преступив, можно возвыситься. В дальнейшем эту тему, вдохновляясь в том числе «Записками из мертвого дома», развивает Ницше: «опуститься в грязную воду, если это вода истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб». Концепт преступника и преступления, вызревавший в русской литературе, напрямую повлиял на учение о сверхчеловеке Ницше — но это уже совсем другая история.

Вернемся в Россию XX века, пережившую царизм, прошедшую войну, революцию, коллективизацию, чистки и ГУЛАГ. Бессилие людей в противостоянии власти привело к выработке альтернативной идеологии, дающей надежду на справедливость. Для многих такой идеологией стала тюремная — сегодня ее следы мы находим в песнях, жаргоне и татуировках того времени. Радикальная политизированность живущих по понятиям зэков — вещь не редкая. Для демонстрации отрицания советской власти использовалась нацистская символика. Сегодня идеологическим наполнением тюремной субкультуры в южных регионах России нередко становится исламский фундаментализм. В прошлом из-за преследования государством «отрицаловскими» коннотациями пропитались символы православия. Татуировка с определенной символикой — это клятва. А клятва человека, которому нечего терять — самая страшная.

Блатной/тюремный рэп наследует всему корпусу текстов, восходящих к разбойничьему фольклору. В первую очередь это советско-российский шансон — эстрадная песня, вышедшая из тюремной лирики: Шуфутинский, Круг, Бутырка. Но, как мы уже проследили это на примере Пушкина, тюремная песня, а вслед за ней и русский шансон, появились не на пустом месте. Эта музыка находилась под сильным влиянием тюремно-разбойничьего фольклора с одной стороны, и его художественной версии, переосмысленной русскими мыслителями в гуманистическом духе, с другой. И самое главное — нельзя забывать о декабристах и той лирике, в которой их гражданский подвиг был романтизирован и мифологизирован. Эта лирика вдохновила будущие поколения русских революционеров. В дальнейшем революционеры, выходцы из разночинцев и дворян, в сибирской ссылке встречались с представителями криминального мира, где фольклор и революционная лирика сталкивались и взаимно обогащались друг от друга. Результатом такого столкновения, к примеру, послужили «Записки из мертвого дома» Достоевского, основанные на документальных записях писателя с каторги. Тюремный фольклор отражен и в творчестве «буревестника революции» Горького, который включил в текст пьесы «На дне» записанную им песню «волжских босяков»:

Солнце всходит и заходит,

А в тюрьме моей темно.

Дни и ночи часовые

Стерегут мое окно.

Почему люди в России так тянутся к тюремной романтике? Почему массово популярен Каспийский груз, но еще большую популярность среди россиян, которые не ходят на концерты, имеет группа Бутырка? Простой ответ: преступник, ушедший в жесткое «отрицалово», представляет альтернативный полюс силы. Отрицание власти наделяет «вора» статусом заступника в глазах народа, ощущающего собственное бессилие перед государственной машиной. Поэтому он не просто «вор», а «вор в законе». Люди вроде Япончика всегда будут почитаться среди русского народа со смесью страха и уважения. Потому что «Емельян Пугачев не простит». Потому что каждый из вас знает: «жизнь — ворам, хуй — мусорам».