Последний герой

Виктор Цой как незакрытый гештальт постсоветского общества

Danya, 17 Sivan 5778

Виктор Цой — один из немногих безусловных героев в массовом сознании за последние десятилетия. Это своеобразный эталон, который примеряют не только к новой музыке, но и к потенциальным новым героям в принципе. Как и любое явление такого масштаба, элитарный ресентимент переодически пробует развенчать «культ Цоя» разговорами о якобы примитивных текстах и музыке, заимствованной у The Cure, The Sisters of Mercy и т.д. От этого, однако, песни Цоя не теряют народной любви, а его влияние с годами будто бы лишь растет. Продолжают возникать группы, копирующие манеру его исполнения и поэтику текстов, с определенной периодичностью пресса объявляет кого-нибудь «новым Цоем». Цой — это незакрытый гештальт нашего коллективного бессознательного, молчаливый мифический отец.

Цой — это вопрос к современности, который остается без ответа. Вопрос о герое.

Интервьюируя Шнурова, Познер пытался втиснуть его в понятную себе парадигму, сравнивая с Высоцким, на что Шнуров махал руками и все отрицал — мол, модернистская метрика «героев» нерелевантна ироничной эпохе постправды. Понятное дело, Шнуров хочет избежать ответственности, а герои людям нужны — такими героями за последние годы стали Летов и Балабанов. Смерть подчеркнула их масштаб и сгладила острые углы — стало очевидно, что это подлинные герои нашего времени, которых мы проглядели. Про Летова выходят фильмы и просветительские проекты, про Балабанова двухчасовой фильм только что снял Дудь — людям нужен герой, но почему мы находим героев в прошлом, а не в настоящем? Одна из причин — герой должен умереть. Но если сегодня условный Фараон или Оксимирон умрут — станут ли они полноправными героями своего поколения, фигурами, сопоставимыми по масштабу с Цоем, Летовым, Балабановым? Не факт.

Цой жил в принципиально иную эпоху, когда неудовлетворенность системой достигла апогея, а сама система утратила смысл собственного существования. Вера в базовую идею, на которой держался советский строй —построение коммунистического рая — была утрачена большей частью общества. Пропасть между реальностью и пропагандистским мифом становилась все зримей, пассионарная молодежь в этом обществе не видела перспектив. Егор Летов после школы поступил в строительное ПТУ, откуда был отчислен, вернулся в Омск и какое-то время рисовал портреты Ленина для стендов наглядной агитации. Цой был резчиком по дереву и работал реставратором в провинциальном Пушкине. Альтернативой физическому труду было получение высшего образования с последующей работой по распределению — без особого выбора, творчества или денег. Естественно, что жаждущие жить молодые люди бесперспективной работе на систему предпочли портвейн и гитару — из этого и вырос советский рок с его легкомысленным духом безделья, наивной романтики и свободы от гражданских обязательств.

«Я бездельник, у!» — поет Цой в одной из ранних песен, совсем как какой-нибудь Фэйс.

Ключи к пониманию духа того времени можно найти в фильме «Маленькая Вера» (1988), герои которого — молодые люди в удушливой обстановке советской провинции. Более жесткий вердикт восьмидесятым выносит Алексей Балабанов в «Грузе 200» — иначе как духовным адом показанное в фильме не назовешь. К слову, фильм завершается сценой на концерте молодого Цоя, который поет «Время есть, а денег нет и в гости некуда пойти» — строки, лаконично передающие мироощущение 20-летних в то время.

Один из героев документального фильма о проблемах советской молодежи «Легко ли быть молодым?» (1986) рассуждает «об отсутствии сейчас идей, ради которых нужно жить и бороться, о «закостенелости» общества». Однако идеи, ради которых стоит жить и бороться (увы!), не играют решающей роли — сегодня их тоже нет. Борьба ведется не ради идей, а ради того, чтобы вскарабкаться как можно выше в общественной иерархии. Только в тот момент, когда все пути для такой борьбы перекрыты, идеи начинают играть решающее значение, как это случилось во второй половине 80-х в СССР. Цой, в отличие от того же Летова, не примыкал к политическим движениям и не противопоставлял себя советской власти — он был далек от любых «идей» и идеологий. Просто само его бытие было антисоветским, и не могло быть другим.

Цой и его друзья были живыми и не могли притворяться мертвыми, а полуразложившаяся туша советского левиафана не предполагала наличия живых людей в ее недрах.

Сегодня другая ситуация. Базовая идея, обеспечивающая стабильность нашей социальной системы — деньги. Если коммунистический рай оказался утопией, то миф об индивидуальном рае, обеспеченном деньгами, сегодня вполне устойчив в сознании масс. Почти каждый так или иначе разделяет идею личного обогащения, через которое достигается благополучие в мире дольнем. Каждый из нас надеется в один прекрасный день разбогатеть и решить все свои проблемы. Кто-то рассчитывает присосаться к бюджету, кто-то пробиться к вершинам карьерной иерархии, а кто-то грезит о востребованности собственных идей. Люди не просто разделяют идею обогащения, но и видят примеры того, как другие члены социума становится счастливыми благодаря деньгам — на это работает встроенная в капитализм система массовой культуры, воспроизводящая глянцевые образы «успешных людей».

Поэтому протест востребован лишь как один из товаров на безбрежной витрине капиталистических услуг, но не как реальное действие, меняющее общество.

Кроме того, есть еще одна причина отсутствия социально непримиримого героя в массовой культуре. Если советский рокер находился под патронажем КГБ и был вынужден использовать эзопов язык, чтобы ускользнуть от цензуры, то сегодня мы столкнулись с цензурой куда более тотальной и цепкой — наше сознание. Внутренняя цензура массового зрителя вынуждает использовать эзопов язык, чтобы ускользнуть из-под опеки иронического цензора, который сидит в каждом из нас и уклоняется от прямых призывов к самоубийственным действиям «за все хорошее против всего плохого». Как только мы сталкиваемся с такими призывами — мы скроллим ленту вниз, переключаем канал и вытесняем режущие глаз лозунги из сознания.

В эпоху постправды, соцсетей и гибридных войн действенной творческой стратегией является проникновение в сознание пользователя под видом легкоусваиваемого развлекательного поп-продута. Чтобы произвести революцию в умах, туда сначала надо залететь под видом диверсанта Вани Фэйса, роняющего запад и раскидывающего бургеры во все стороны. А следом, когда внутренний цензор устранен, уже грузить мозг цитатами из Оруэлла (но не Ги Дебора, конечно, нет).

У современного зрителя аллергия на проповеди и призывы, и, тем не менее, он тоскует по ним. Проповедь в формате снэпчат-трансляции — уже ближе к его запросам.

А лучше всего голограмма Тупака: одновременно и захватывающе, и не слишком обременительно. Потреблять мертвых классиков всегда приятнее — они уже в земле и не коробят взор несовершенством плоти, дышащей одним с нами воздухом. Ведь тело героя-современника дышит о том, что ты тоже мог быть героем. А эта мысль — самая страшная. И поэтому самая актуальная песня Цоя отнюдь не «Перемен», а «Подросток», а в ней такие слова: «Ты мог быть героем, но не было повода быть. Ты мог умереть, если б знал, за что умирать».